Metnn.ru

Строй портал
0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

А зори здесь тихие 7/7

А зори здесь тихие [7/7]

Скачать полное произведение

Он поднял Риту на руки, не слушая, что шепчет она серыми искусанными губами. Хотел винтовку прихватить — не смог и побежал в кусты, чувствуя, что с каждым шагом уходят силы из пробитой, ноющей зубной болью левой руки.
Остались под сосной вещмешки, винтовки, скатки да отброшенное старшиной Женькино белье. Молодое, легкое, кокетливое.
Красивое белье было Женькиной слабостью. От многого она могла отказаться с легкостью, потому что характер ее был весел и улыбчив, но подаренные матерью перед самой войной гарнитуры упорно таскала в армейских вещмешках. Хоть и получала за это постоянные выговоры, наряды вне очереди и прочие солдатские неприятности.
Особенно одна комбинашка была — с ума сойти. Даже Женькин отец фыркнул:
— Ну, Женька, это чересчур. Куда готовишься?
— На вечер! — гордо сказала Женька, хоть и знала, что он имел в виду совсем другое.
Они хорошо друг друга понимали.
— На кабанов пойдешь со мной?
— Не пущу! — пугалась мать. — С ума сошел: девочку на охоту таскать.
— Пусть привыкает! — смеялся отец. — Дочка красного командира ничего не должна бояться.
И Женька ничего не боялась. Скакала на лошадях, стреляла в тире, сидела с отцом в засаде на кабанов, гоняла на отцовском мотоцикле по военному городку. А еще танцевала на вечерах цыганочку и матчиш, пела под гитару и крутила романы с затянутыми в рюмочку лейтенантами. Легко крутила, для забавы, не влюблялась.
— Женька, совсем ты голову лейтенанту Сергейчуку заморочила. Докладывает мне сегодня: «Товарищ Евг. генерал. » — Врешь ты все, папка.
Счастливое было время, веселое, а мать все хмурилась да вздыхала: взрослая девушка, барышня уже, как в старину говорили, а ведет себя. Непонятно ведет: то тир, лошади да мотоцикл, то танцульки до зари, лейтенанты с ведерными букетами, серенады под окнами да письма в стихах.
— Женечка, нельзя же так. Знаешь, что о тебе в городе говорят?
— Пусть болтают, мамочка!
— Говорят, что тебя с полковником Лужиным несколько раз встречали. А ведь у него семья, Женечка. Разве ж можно?
— Нужен мне Лужин. — Женька передергивала плечами и убегала.
А Лужин был красив, таинствен и героичен: за Халхин-Гол имел орден Красного Знамени, за финскую — Звездочку. И мать чувствовала, что Женька избегает этих разговоров не просто так. Чувствовала и боялась.
Лужин-то Женьку и подобрал, когда она одна-одинешенька перешла фронт после гибели родных. Подобрал, защитил, пригрел и не то, чтобы воспользовался беззащитностью — прилепил ее к себе. Тогда нужна была ей эта опора, нужно было приткнуться, выплакаться, пожаловаться, приласкаться и снова найти себя в этом грозном военном мире. Все было как надо, — Женька не расстраивалась. Она вообще никогда не расстраивалась. Она верила в себя и сейчас, уводя немцев от Осяниной, ни на мгновение не сомневалась, что все окончится благополучно.
И даже когда первая пуля ударила в бок, она просто удивилась. Ведь так глупо, так несуразно и неправдоподобно было умирать в девятнадцать лет.
А немцы ранили ее вслепую, сквозь листву, и она могла бы затаиться, переждать и, может быть, уйти. Но она стреляла, пока были патроны. Стреляла лежа, уже не пытаясь убегать, потому что вместе с кровью уходили и силы. И немцы добили ее в упор, а потом долго смотрели на ее гордое и прекрасное лицо.

Рита знала, что рана ее смертельна и что умирать она будет долго и трудно. Пока боли почти не было, только все сильнее пекло в животе и хотелось пить. Но пить было нельзя, и Рита просто мочила в лужице тряпочку и прикладывала к губам.
Васков спрятал ее под еловым выворотнем, забросал ветками и ушел. По тому времени еще стреляли, но вскоре все вдруг затихло, и Рита заплакала. Плакала беззвучно, без вздохов, просто по лицу текли слезы: она поняла, что Женьки больше нет.
А потом и слезы пропали. Отступили перед тем огромным, что стояло сейчас перед ней, с чем нужно было разобраться, к чему следовало подготовиться. Холодная черная бездна распахивалась у ее ног, и Рита мужественно и сурово смотрела в нее.
Она не жалела себя, своей жизни и молодости, потому что все время думала о том, что было куда важнее, чем она сама. Сын ее оставался сиротой, оставался совсем один на руках у болезненной матери, и Рита гадала сейчас, как переживет он войну и как потом сложится его жизнь.
Вскоре вернулся Васков. Разбросал ветки, молча сел рядом, обхватив раненую руку и покачиваясь.
— Женя погибла?
Он кивнул. Потом сказал:
— Мешков наших нет. Ни мешков, ни винтовок. Либо с собой унесли, либо спрятали где.
— Женя сразу. умерла?
— Сразу, — сказал он, и она почувствовала, что он говорит неправду. — Они ушли. За взрывчаткой, видно. — Он поймал ее тусклый, все понимающий взгляд, выкрикнул вдруг: — Не победили они нас, понимаешь? Я еще живой, меня еще повалить надо.
Он замолчал, стиснув зубы, закачался, баюкая руку.
— Болит?
— Здесь у меня болит. — Он ткнул в грудь: — Здесь свербит, Рита. Так свербит. Положил ведь я вас, всех пятерых положил, а за что? За десяток фрицев?
— Ну зачем так. Все же понятно, война.
— Пока война, понятно. А потом, когда мир будет? Будет понятно, почему вам умирать приходилось? Почему я фрицев этих дальше не пустил, почему такое решение принял? Что ответить, когда спросят: что ж это вы, мужики, мам наших от пуль защитить не могли! Что ж это вы со смертью их оженили, а сами целенькие? Дорогу Кировскую берегли да Беломорский канал? Да там ведь тоже, поди, охрана, — там ведь людишек куда больше, чем пятеро девчат да старшина с наганом!
— Не надо, — тихо сказала она. — Родина ведь не с каналов начинается. Совсем не оттуда. А мы ее защищали. Сначала ее, а уж потом канал.
— Да. — Васков тяжело вздохнул, помолчал. — Ты полежи покуда, я вокруг погляжу. А то наткнутся — и концы нам. — Он достал наган, зачем-то старательно обтер его рукавом. — Возьми. Два патрона, правда, осталось, но все-таки спокойнее с ним.
— Погоди! — Рита глядела куда-то мимо его лица, в перекрытое ветвями небо. — Помнишь, на немцев я у разъезда наткнулась? Я тогда к маме в город бегала. Сыночек у меня там, три годика. Аликом зовут — Альбертом. Мама больна очень, долго не проживет, а отец мой без вести пропал.
— Не тревожься, Рита, понял я все, — Спасибо тебе. — Она улыбнулась бесцветными губами. — Просьбу мою последнюю выполнишь?
— Нет, — сказал он.
— Бессмысленно это, все равно ведь умру. Только намучаюсь.
— Я разведку произведу и вернусь. К ночи до своих доберемся.
— Поцелуй меня, — вдруг сказала она.
Он неуклюже наклонился, застенчиво ткнулся губами в лоб.
— Колючий. — еле слышно сказала она, закрыв глаза. — Иди. Завали меня ветками и иди.
По серым, проваленным щекам ее медленно текли слезы. Федот Евграфыч тихо поднялся, аккуратно прикрыл Риту ветками и быстро зашагал к речке, навстречу немцам.
В кармане тяжело покачивалась бесполезная граната. Единственное его оружие.
Он скорее почувствовал, чем расслышал, этот слабый, утонувший в ветвях выстрел. Замер, вслушиваясь в лесную тишину, а потом, еще боясь поверить, побежал назад, к огромной вывороченной ели.
Рита выстрелила в висок, и крови почти не было. Синие порошинки густо окаймили пулевое отверстие, и Васков почему-то особенно долго смотрел на них. Потом отнес Риту в сторону и начал рыть яму в том месте, где она до этого лежала.
Здесь земля мягкой была, податливой. Рыхлил ее палкой, руками выгребал наружу, рубил корни ножом. Быстро вырыл, еще быстрее зарыл и, не дав себе отдыха, пошел туда, где лежала Женя. А рука ныла без удержу, по-дурному ныла, накатами, и Комелькову он схоронил плохо. И все время думал об этом, и жалел, и шептал пересохшими губами:
— Прости, Женечка, прости.
Покачиваясь и оступаясь, он брел через Синюхину гряду навстречу немцам. В руке намертво был зажат наган с последним патроном, и он хотел сейчас только, чтоб немцы скорее повстречались и чтоб он успел свалить еще одного. Потому что сил уже не было. Совсем не было сил — только боль. Во всем теле.
Белые сумерки тихо плыли над прогретыми камнями. Туман уже копился в низинах, ветерок сник — и комары тучей висели над старшиной. А ему чудились в этом белесом мареве его девчата, все пятеро, и он все время шептал что-то и горестно качал головой, А немцев все не было. Не попадались они ему, не стреляли, хотя шел он грозно и открыто и искал этой встречи. Пора было кончать эту войну, пора было ставить точку, и последняя эта точка хранилась в сизом канале его нагана.
Правда, была еще граната без взрывателя. Кусок железа. И спроси, для чего он таскает этот кусок, он бы не ответил. Просто так таскал, по старшинской привычке беречь военное имущество.
У него не было сейчас цели, было только желание. Он не кружил, не искал следов, а шел прямо, как заведенный. А немцев все не было и не было.
Он уже миновал соснячок и шел теперь по лесу, с каждой минутой приближаясь к скиту Легонта, где утром так просто добыл себе оружие. Он не думал, зачем идет именно туда, но безошибочный охотничий инстинкт вел его именно этим путем, и он подчинялся ему. И, подчиняясь только ему, он вдруг замедлил шаги, прислушался и скользнул в кусты.
В сотне метров начиналась поляна с прогнившим колодезным срубом и въехавшей в землю избой. И эту сотню метров Васков прошел беззвучно и невесомо. Он знал, что там враг, знал точно и необъяснимо, как волк знает, откуда выскочит на него заяц.
В кустах у поляны он замер и долго стоял не шевелясь, глазами обшаривая сруб, возле которого уже не было убитого им немца, покосившийся скит, темные кусты по углам. Ничего не было там особенного, ничего не замечалось, но старшина терпеливо ждал. И когда от угла избы чуть проплыло смутное пятно, он не удивился. Он уже знал, что именно там стоит часовой.
Он шел к нему долго, бесконечно долго. Медленно, как во сне, поднимал ногу, невесомо опускал ее на землю и не переступал — переливал тяжесть по капле, чтоб не скрипнула ни одна веточка. В этом странном птичьем танце он обошел поляну и оказался за спиной неподвижного часового. И еще медленнее, еще плавнее двинулся к этой широкой темной спине. Не пошел — поплыл.
И в шаге остановился. Он долго сдерживал дыхание и теперь ждал, пока успокоится сердце. Он давно уже сунул в кобуру наган, держал в правой руке нож сейчас и, чувствуя тяжелый запах чужого тела, медленно, по миллиметру, заносил финку для одного-единственного, решающего удара.
И еще копил силы. Их было мало. Очень мало, а левая рука уже ничем не могла помочь.
Он все вложил в этот удар, все, до последней капли. Немец почти не вскрикнул, только странно, тягуче вздохнул и сунулся на колени. Старшина рванул скособоченную дверь, прыжком влетел в избу:
— Хенде хох.
А они спали. Отсыпались перед последним броском к железке. Только один не спал, в угол метнулся, к оружию, но Васков уловил этот прыжок и почти в упор всадил в немца пулю. Грохот ударил в низкий потолок, немца швырнуло в стену, а старшина забыл вдруг все немецкие слова и только хрипло кричал:
— Лягайт. Лягайт. Лягайт.
И ругался черными словами. Самыми черными, какие знал.
Нет, не крика они испугались, не гранаты, которой размахивал старшина. Просто подумать не могли, в мыслях представить даже, что один он, на много верст один-одинешенек. Не вмещалось это понятие в фашистские их мозги, и потому на пол легли. Мордами вниз, как велел. Все четверо легли: пятый, прыткий самый, уж на том свете числился.
И повязали друг друга ремнями, аккуратно повязали, а последнего Федот Евграфыч лично связал и заплакал. Слезы текли по грязному, небритому лицу, он трясся в ознобе, и смеялся сквозь эти слезы, и кричал:
— Что, взяли. Взяли, да. Пять девчат, пять девочек было всего, всего пятеро. А не прошли вы, никуда не прошли и сдохнете здесь, все сдохнете. Лично каждого убью, лично, даже если начальство помилует! А там пусть судят меня! Пусть судят.
А рука ныла, так ныла, что горело все в нем и мысли путались. И потому он особо боялся сознание потерять и цеплялся за него, из последних силенок цеплялся.
Тот, последний путь он уже никогда не мог вспомнить. Колыхались впереди немецкие спины, болтались из стороны в сторону, потому что шатало Васкова, будто в доску пьяного. И ничего он не видел, кроме этих четырех спин, и об одном только думал: успеть выстрелить, если сознание потеряет. А оно на последней паутинке висело, и боль такая во всем теле горела, что рычал он от боли той. Рычал и плакал: обессилел, видно, вконец.
И лишь тогда он сознанию своему оборваться разрешил, когда окликнули их и когда понял он, что навстречу идут свои. Русские.

Читайте так же:
Отличие печного кирпича от обычного

. Привет, старик!
Ты там доходишь на работе, а мы ловим рыбешку в непыльном уголке. Правда, комары проклятые донимают, но жизнь все едино райская! Давай, старик, цыгань отпуск и рви к нам. Тут полное безмашинье и безлюдье. Раз в неделю шлепает к нам моторка с хлебушком, а так хоть телешом весь день гуляй. К услугам туристов два шикарных озера с окунями и речка с хариусами. А уж грибов.
Впрочем, сегодня моторкой приехал какой-то старикан: седой, коренастый, без руки и с ним капитан-ракетчик. Капитана величают Альбертом Федотычем (представляешь?), а своего старикана он именует посконно и домотканно — тятей. Что-то они тут стали разыскивать — я не вникал.
. Вчера не успел дописать: кончаю утром.
Здесь, оказывается, тоже воевали. Воевали, когда нас с тобой еще не было на свете.
Альберт Федотыч и его отец привезли мраморную плиту. Мы разыскали могилу — она за речкой, в лесу. Отец капитана нашел ее по каким-то своим приметам. Я хотел помочь им донести плиту и — не решился.
А зори-то здесь тихие-тихие, только сегодня разглядел.

/ Полные произведения / Васильев Б.Л. / А зори здесь тихие

Смотрите также по произведению «А зори здесь тихие»:

А зори здесь тихие.

Написано при содействии Василия Шейкина и Гуванча Моллаева

Медведь был безобразным, косолапым и грязным животным. Однако добрее его не было никого во всем лесу. Но звери замечали только его внешность, на что Медведь жутко обижался, ловил их и жестоко избивал ногами. Поэтому звери его не любили. Хотя он был очень добрым. И веселым. Он любил задорные шутки. За эти шутки звери его скоро жутко возненавидели и били. Да, трудно быть на свете добрым и веселым.

Читайте так же:
Что такое пустотность кирпича

Волк был тоже безобразным и грязным. И еще он был очень злым и жестоким. Но звери не испытывали к нему ненависти и не били. Потому, что Волк умер еще в раннем детстве. Потому, что Медведь родился раньше Волка. Да, хорошо, когда Добро побеждает Зло.

Заяц тоже был злым и жестоким. И грязным. И еще он был трусливым. Гадостей Заяц никому никогда не делал. Потому, что боялся. Но его все равно сильно били. Потому, что Зло всегда должно быть наказано.

И Дятел тоже был злым и жестоким. Он не бил зверей, потому, что у него не было рук. Поэтому, он вымещал свою злость на деревьях. Его не били. Потому, что не могли дотянуться. Однажды его придавило насмерть упавшее дерево. Поговаривали, что оно отомстило. После этого звери целый месяц боялись мочиться на деревья. Они мочились на Зайца. Заяц простудился и умер. Всем было ясно, что во всем был виноват Дятел. Но его не тронули. Поскольку не смогли выковырять из-под упавшего дерева. Да, Зло иногда остается безнаказанным.

Крот был маленьким и слепым. Он не был злым. Он просто хорошо делал свое дело. Это он подъел дерево, которое упало на дятла. Об этом никто не узнал, и поэтому его не избили. Его вообще били редко. Чаще пугали. Но его было очень трудно испугать, потому что он был слепой и не видел, что его пугают. Когда не удавалось испугать Крота, звери очень огорчались. И били Медведя. Потому, что им было очень обидно. Однажды Медведь тоже захотел испугать Крота. Но Крот не испугался. Потому, что Медведь его убил. Нечаянно. Просто Медведь был очень неуклюжим. И звери его очень сильно избили. Даже, несмотря на то, что Медведь сказал, что пошутил. Плохо, когда твои шутки никто не понимает.

Лиса была очень хитрой. Она могла запросто обхитрить кого угодно. Когда ей это удавалось, то ее не били. Но иногда ей не везло. И ее били. Били всем лесом. И она уже не могла кого-нибудь обхитрить. Потому, что очень трудно кого-нибудь обхитрить, когда тебя бьют. Однажды ее избили до смерти. Да, жилда всегда на правду выйдет.

Кабан был большой, сильный и страшный. Его все очень боялись. И поэтому его били только всем лесом. Или просто кидали в него камнями. Кабан этого очень не любил. И однажды ночью он спрятал все камни в лесу. За это его очень сильно избили. Больше Кабан никогда не прятал камни. Воистину говорят — время собирать камни и время их не трогать никогда.

Козел не был ни злым, ни добрым. Он был просто Козел. Он часто козлил. И его боялись бить. И он своим козловством всех достал. И тогда его избили до смерти. Потому, что иначе он бы умер от старости. Когда-нибудь. Когда Козел умер, Медведь сильно плакал. Потому, что он в тайне любил Козла. Да, любовь зла, полюбишь и Козла.

Ежик был маленький и колючий. Он кололся. Он не был злым, он кололся по своей природе. Из-за этого его били только в живот. Ежик этого не любил и стал бриться наголо. И тогда его стали бить как всех. Да, очень трудно быть не таким как все.

Скунс был почти таким, как Заяц. Но только очень вонючим. Он плохо пахнул. Его били только в полиэтиленовом пакете. Тогда запах был не такой сильный. Однажды у Скунса был день рождения. Он пригласил всех зверей, потому, что был жадным и любил подарки. И звери подарили ему новый полиэтиленовый пакет. И сильно избили до потери сознания. И Скунс задохнулся в пакете. Так его и похоронили. В пакете. В Очень Дальнем Лесу. Потому, что мертвый Скунс вонял еще сильнее. Потом пришли жители Очень Дальнего Леса и всех сильно избили. Им не понравился запах мертвого Скунса. Да, с соседями надо жить в мире.

Читайте так же:
Как сделать снежный кирпич

Хомяк был тоже очень жадным. И богатым. Если бы он делился своим богатством, его бы били не так сильно. Но он был очень жадным. За это его били сильно. И ему все равно приходилось делиться. И он горько плакал. Да, богатые тоже плачут.

Лев был царь зверей. Он правил лесом. Царей бить не положено. Это закон. Но звери давно забили на закон. Звери били и льва. Ни за что. Потому, что так уж здесь повелось.

ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН: А зори здесь тихие… В списках не значился. Встречный бой. Офицеры

НАСТРОЙКИ.

СОДЕРЖАНИЕ.

СОДЕРЖАНИЕ

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • » .
  • 133

А зори здесь тихие…

На 171-м разъезде уцелело двенадцать дворов, пожарный сарай да приземистый длинный пакгауз, выстроенный в начале века из подогнанных валунов. В последнюю бомбежку рухнула водонапорная башня, и поезда перестали здесь останавливаться, Немцы прекратили налеты, но кружили над разъездом ежедневно, и командование на всякий случай держало там две зенитные счетверенки.

Шел май 1942 года. На западе (в сырые ночи оттуда доносило тяжкий гул артиллерии) обе стороны, на два метра врывшись в землю, окончательно завязли в позиционной войне; на востоке немцы день и ночь бомбили канал и Мурманскую дорогу; на севере шла ожесточенная борьба за морские пути; на юге продолжал упорную борьбу блокированный Ленинград.

А здесь был курорт. От тишины и безделья солдаты млели, как в парной, а в двенадцати дворах оставалось еще достаточно молодух и вдовушек, умевших добывать самогон чуть ли не из комариного писка. Три дня солдаты отсыпались и присматривались; на четвертый начинались чьи-то именины, и над разъездом уже не выветривался липкий запах местного первача.

Комендант разъезда, хмурый старшина Васков, писал рапорты по команде. Когда число их достигало десятка, начальство вкатывало Васкову очередной выговор и сменяло опухший от веселья полувзвод. С неделю после этого комендант кое-как обходился своими силами, а потом все повторялось сначала настолько точно, что старшина в конце концов приладился переписывать прежние рапорты, меняя в них лишь числа да фамилии.

— Чепушиной занимаетесь! — гремел прибывший по последним рапортам майор. — Писанину развели! Не комендант, а писатель какой-то!…

— Шлите непьющих, — упрямо твердил Васков: он побаивался всякого громогласного начальника, но талдычил свое, как пономарь. — Непьющих и это… Чтоб, значит, насчет женского пола.

— Вам виднее, — осторожно говорил старшина.

— Ладно, Васков. — распаляясь от собственной строгости, сказал майор. — Будут тебе непьющие. И насчет женщин тоже будут как положено. Но гляди, старшина, если ты и с ними не справишься…

— Так точно, — деревянно согласился комендант. Майор увез не выдержавших искуса зенитчиков, на прощание еще раз пообещав Васкову, что пришлет таких, которые от юбок и самогонки нос будут воротить живее, чем сам старшина. Однако выполнить это обещание оказалось не просто, поскольку за три дня не прибыло ни одного человека.

— Вопрос сложный, — пояснил старшина квартирной своей хозяйке Марии Никифоровне. — Два отделения — это же почти что двадцать человек непьющих. Фронт перетряси, и то — сомневаюсь…

Опасения его, однако, оказались необоснованными, так как уже утром хозяйка сообщила, что зенитчики прибыли. В тоне ее звучало что-то вредное, но старшина со сна не разобрался, а спросил о том, что тревожило:

— С командиром прибыли?

— Не похоже, Федот Евграфыч.

— Слава богу! — Старшина ревниво относился к своему комендантскому положению. — Власть делить — это хуже нету.

— Погодите радоваться, — загадочно улыбалась хозяйка. — Радоваться после войны будем, — резонно сказал Федот Евграфыч, надел фуражку и вышел.

И оторопел: перед домом стояли две шеренги сонных девчат. Старшина было решил, что спросонок ему померещилось, поморгал, но гимнастерки на бойцах по-прежнему бойко торчали в местах, солдатским уставом не предусмотренных, а из-под пилоток нахально лезли кудри всех цветов и фасонов.

— Товарищ старшина, первое и второе отделения третьего взвода пятой роты отдельного зенитно- пулеметного батальона прибыли в ваше распоряжение для охраны объекта, — тусклым голосом отрапортовала старшая. — Докладывает помкомвзвода сержант Кирьянова.

— Та-ак, — совсем не по-уставному сказал комендант. — Нашли, значит, непьющих…

Целый день он стучал топором: строил нары в пожарном сарае, поскольку зенитчицы на постой к хозяйкам становиться не согласились. Девушки таскали доски, держали, где велел, и трещали как сороки. Старшина хмуро отмалчивался: боялся за авторитет.

— Из расположения без моего слова ни ногой, — объявил он, когда все было готово.

— Даже за ягодами? — бойко спросила рыжая. Васков давно уже приметил ее.

— Ягод еще нет, — сказал он.

— А щавель можно собирать? — поинтересовалась Кирьянова. — Нам без приварка трудно, товарищ старшина, — отощаем.

Федот Евграфыч с сомнением повел глазом по туго натянутым гимнастеркам, но разрешил:

— Не дальше речки. Аккурат в пойме прорва его. На разъезде наступила благодать, но коменданту от этого легче не стало. Зенитчицы оказались девахами шумными и задиристыми, и старшина ежесекундно чувствовал, что попал в гости в собственный дом: боялся ляпнуть не то, сделать не так, а уж о том, чтобы войти куда без стука, не могло теперь быть и речи, и, если он забывал когда об этом, сигнальный визг немедленно отбрасывал его на прежние позиции. Пуще же всего Федот Евграфыч страшился намеков и шуточек насчет возможных ухаживаний и поэтому всегда ходил, уставясь в землю, словно потерял денежное довольствие за последний месяц.

— Да не бычьтесь вы, Федот Евграфыч, — сказала хозяйка, понаблюдав за его общением с подчиненными. — Они вас промеж себя стариком величают, так что глядите на них соответственно.

Федоту Евграфычу этой весной исполнилось тридцать два, и стариком он себя считать не согласился. Поразмыслив, он пришел к выводу, что все это есть меры, предпринятые хозяйкой для упрочения собственных позиций: она-таки растопила лед комендантского сердца в одну из весенних ночей и теперь, естественно, стремилась укрепиться на завоеванных рубежах.

Читайте так же:
С кирпича душевая кабинка своими руками

Ночами зенитчицы азартно лупили из всех восьми стволов по пролетающим немецким самолетам, а днем разводили бесконечные постирушки: вокруг пожарного сарая вечно сушились какие-то их тряпочки. Подобные украшения старшина считал неуместными и кратко информировал об этом сержанта Кирьянову:

— А есть приказ, — не задумываясь, сказала она.

— Соответствующий. В нем сказано, что военнослужащим женского пола разрешается сушить белье на всех фронтах.

Комендант промолчал: ну их, этих девок, к ляду! Только свяжись: хихикать будут до осени…

Дни стояли теплые, безветренные, и комара народилось такое количество, что без веточки и шагу не ступишь. Но веточка — это еще ничего, это еще вполне допустимо для военного человека, а вот то, что вскоре комендант начал на каждом углу хрипеть да кхекать, словно и вправду был стариком, — вот это было совсем уж никуда не годно.

А началось все с того, что жарким майским днем завернул он за пакгауз и обмер: в глаза брызнуло таким неистово белым, таким тугим да еще восьмикратно помноженным телом, что Васкова аж в жар кинуло: все первое отделение во главе с командиром младшим сержантом Осяниной загорало на казенном брезенте в чем мать родила. И хоть бы завизжали, что ли, для приличия, так нет же: уткнули носы в брезент, затаились, и Федоту Евграфычу пришлось пятиться, как мальчишке из чужого огорода. Вот с того дня и стал он кашлять на каждом углу, будто коклюшный.

А эту Осянину он еще раньше выделил: строга. Не засмеется никогда, только что поведет чуть губами, а глаза по-прежнему серьезными остаются. Странная была Осянина, и поэтому Федот Евграфыч осторожно навел справочки через свою хозяйку, хоть и понимал, что той поручение это совсем не для радости.

Краткое содержание «А зори здесь тихие»

Средняя оценка: 4.6

Всего получено оценок: 6170.

О произведении

Повесть «А зори здесь тихие» Бориса Васильева – одно из самых проникновенных и трагических произведений о Великой Отечественной войне. Впервые опубликована в 1969 году.
Повествование о пяти девушках-зенитчицах и старшине, вступивших в бой с шестнадцатью немецкими диверсантами. На страницах повести автор ведет разговор с читателем о противоестественности войны, о личности на войне, о силе духа человека.

Главная тема повести – женщина на войне, «беспощадность войны». Эта тема до появления повести Васильева в литературе о войне не поднималась. Чтобы разобраться в событийном ряде повести, можно читать краткое содержание «А зори здесь тихие» по главам на нашем сайте.

Главные герои

  • Васков Федот Евграфыч – 32-х лет, старшина, комендант разъезда, куда прикомандированы на службу девушки-зенитчицы.
  • Бричкина Елизавета -19 лет, дочь лесника, жившая до войны на одном из кордонов в лесах Брянщины в «предчувствии ослепительного счастья».
  • Гурвич Соня – девушка из интеллигентной «очень большой и очень дружной семьи» минского врача. Отучившись год в московском университете, ушла на фронт. Любит театр и поэзию.
  • Комелькова Евгения – 19 лет, «характер ее был весел и улыбчив». У Женьки свой счет к немцам: ее семью расстреляли.
  • Осянина Маргарита – первая из класса вышла замуж, через год родила сына. Муж, пограничник, погиб на второй день войны. Оставив ребенка маме, Рита ушла на фронт.
  • Четвертак Галина – воспитанница детдома, мечтательница. Жила в мире собственных фантазий и на фронт ушла с убеждением, что война – это романтика.

Другие персонажи

  • Кирьянова – сержант, помкомвзвода девушек-зенитчиц.

для самых нетерпеливых —

для самых компанейских —

для самых любопытных —

Краткое содержание

Глава 1

В мае 1942 года на 171 железнодорожном разъезде, оказавшемся внутри идущих вокруг военных действий, уцелело несколько дворов. Немцы прекратили бомбежки. На случай налета командованием были оставлены две зенитные установки.

Жизнь на разъезде была тихой и спокойной, зенитчики не выдерживали искушения женским вниманием и самогоном, и по рапорту коменданта разъезда старшины Васкова один «опухший от веселья» и пьянства полувзвод сменял следующий…Васков просил прислать непьющих.

Прибыли «непьющие» зенитчики. Бойцы оказались совсем молоденькими, и были они… девушками.

На разъезде стало спокойно. Девушки над старшиной подтрунивали, Васков чувствовал себя неловко в присутствии «ученых» бойцов: образования у него было всего 4 класса. Главное же беспокойство вызывал внутренний «беспорядок» девушек – они все делали не «по уставу» .

Глава 2

Потеряв мужа, Рита Осянина, командир отделения зенитчиц, стала суровой и замкнутой. Однажды убили подносчицу, и вместо нее прислали красавицу Женю Комелькову, на глазах которой немцы расстреляли близких. Несмотря на пережитую трагедию, Женька открытая и озорная. Рита и Женя подружились, и Рита «оттаяла» .

Их подругой становится «заморыш» Галя Четвертак.

Услышав о возможности перевода с передовой на разъезд, Рита оживляется: оказывается, у нее рядом с разъездом в городе сын. По ночам Рита бегает навещать его.

Глава 3

Возвращаясь из самовольной отлучки через лес, Осянина обнаруживает двух незнакомцев в маскировочных халатах с оружием и пакетами в руках. Она спешит рассказать об этом коменданту разъезда. Внимательно выслушав Риту, старшина понимает, что она столкнулась с немецкими диверсантами, двигающимися в сторону железной дороги, и решает идти на перехват противника. В распоряжение Васкова выделены 5 девушек-зенитчиц. Беспокоясь за них, старшина старается подготовить свою «гвардию» к встрече с немцами и подбодрить, шутит, «чтоб засмеялись, чтоб бодрость появилась» .

Рита Осянина, Женя Комелькова, Лиза Бричкина, Галя Четвертак и Соня Гурвич со старшим группы Васковым отправляются коротким путем к Вопь-озеру, где рассчитывают встретить и задержать диверсантов.

Глава 4

Федот Евграфыч благополучно проводит своих бойцов через болота, минуя топи, к озеру (только Галя Четвертак теряет в болоте сапог). Здесь тихо, «как во сне» . «И до войны края эти не очень-то людными были, а теперь и вовсе одичали, словно и лесорубы, и охотники, и рыбаки ушли на фронт» .

Глава 5

Рассчитывая быстро справиться с двумя диверсантами, Васков все-таки «для подстраховки» выбирает путь отступления. В ожидании немцев девушки пообедали, старшина дал боевой приказ задержать немцев при их появлении, и все заняли позиции.

Галя Четвертак, промокшая в болоте, заболела.

Немцы появились только наутро: «из глубины все выходили и выходили серо-зеленые фигуры с автоматами наизготовку» , и оказалось их не двое, а шестнадцать.

Глава 6

Понимая, что «пятеркой смешливых девчат да пятью обоймами на винтовку» с фашистами не справиться, Васков посылает «лесного человека» Лизу Бричкину на разъезд, сообщить, что нужно подкрепление.

Читайте так же:
Яма под люк с кирпича

Стараясь спугнуть немцев и заставить их идти в обход, Васков с девушками делают вид, что в лесу работают лесорубы. Они громко перекликаются, палят костры, старшина рубит деревья, а отчаянная Женька даже купается в реке на виду у диверсантов.

Немцы ушли, и все хохотали «до слез, до изнеможения» , думая, что самое страшное миновало…

Глава 7

Лиза «летела через лес как на крыльях» , думая о Васкове, и пропустила приметную сосну, возле которой нужно было повернуть. С трудом двигаясь в болотной жиже, оступилась – и потеряла тропу. Чувствуя, как трясина поглощает ее, в последний раз увидела солнечный свет.

Глава 8

Васков, понимающий, что враг хоть и скрылся, но может напасть на отряд в любую минуту, идет с Ритой в разведку. Выяснив, что немцы остановились на привал, старшина принимает решение поменять расположение группы и отправляет Осянину за девушками. Васков расстраивается, обнаружив, что забыл кисет. Увидев это, Соня Гурвич бежит забрать кисет.

Васков не успевает остановить девушку. Через некоторое время ему слышится «далекий, слабый, как вздох, голос, почти беззвучный крик» . Догадываясь, что может означать этот звук, Федот Евграфыч зовет с собой Женю Комелькову и идет на прежнюю позицию. Вдвоем они находят убитую врагами Соню.

Глава 9

Васков с яростью преследовал диверсантов, чтобы отомстить за смерть Сони. Незаметно подобравшись к идущим без опаски «фрицам», старшина убивает первого, на второго сил не хватает. Женя спасает Васкова от гибели, убивая немца прикладом. Федот Евграфыч «печалью был полон, по самое горло полон» из-за гибели Сони. Но, понимая состояние Женьки, которая мучительно переносит совершенное ею убийство, объясняет, что враги сами нарушили человеческие законы и потому ей надо понять: «не люди это, не человеки, не звери даже – фашисты» .

Глава 10

Отряд похоронил Соню и двинулся дальше. Выглянув из-за очередного валуна, Васков увидел немцев – те шли прямо на них. Начав встречный бой, девушки с командиром заставили диверсантов отступить, только Галя Четвертак от страха отбросила винтовку и упала на землю.

После боя старшина отменил собрание, где девушки хотели судить Галю за трусость, он объяснил ее поведение неопытностью и растерянностью.

Васков идет в разведку и в целях воспитания берет с собой Галю.

Глава 11

Галя Четвертак шла вслед за Васковым. Она, всегда жившая в своем выдуманном мире, при виде убитой Сони была сломлена ужасом реальной войны.

Разведчики увидели трупы: раненых добили свои же. Диверсантов оставалось 12.

Спрятавшись с Галей в засаде, Васков готов расстреливать идущих немцев. Вдруг наперерез врагам кинулась ничего не соображающая Галя Четвертак и была сражена автоматной очередью.

Старшина решил увести диверсантов как можно дальше от Риты и Жени. До ночи он метался между деревьями, шумел, кратко стрелял по мелькающим фигурам врага, кричал, увлекая немцев за собой все ближе к болотам. Раненный в руку, он прячется на болоте.

На рассвете, выбравшись из болота на землю, увидел старшина чернеющую на поверхности топи армейскую юбку Бричкиной, привязанную к шесту, и понял, что Лиза погибла в трясине.

Надежды на помощь теперь не было…

Глава 12

С тяжелыми мыслями о том, что «проиграл он вчера всю свою войну» , но с надеждой, что живы Рита и Женька, Васков отправляется на поиски диверсантов. Набредает на заброшенную избу, оказавшуюся убежищем немцев. Наблюдает, как прячут они взрывчатку и уходят на разведку. Одного из оставшихся в ските врагов Васков убивает и забирает оружие.

На берегу речки, где вчера «спектакль фрицам устраивали» , старшина и девушки встречаются — с радостью, как родные. Старшина говорит о том, что Галя и Лиза погибли смертью храбрых, и о том, что всем им предстоит принять последний, по всей видимости, бой.

Глава 13

Немцы вышли на берег, и бой начался. «Одно знал Васков в этом бою: не отступать. Не отдавать немцу ни клочка на этом берегу. Как ни тяжело, как ни безнадежно – держать» . Казалось Федоту Васкову, что он последний сын своей Родины и последний ее защитник. Отряд не давал немцам перейти на другой берег.

Риту тяжело ранило в живот осколком гранаты.

Отстреливаясь, Комелькова старалась увести за собой немцев. Веселая, улыбчивая и неунывающая Женька даже не сразу поняла, что ее ранили – ведь глупо и невозможно было погибнуть в девятнадцать лет! Она стреляла, пока были патроны и силы. «Немцы добили ее в упор, а потом долго смотрели на ее гордое и прекрасное лицо…»

Глава 14

Понимая, что умирает, Рита рассказывает Васкову о сыне Альберте и просит о нем позаботиться. Старшина делится с Осяниной своим впервые появившимся сомнением: стоило ли беречь канал и дорогу ценой гибели девочек, впереди у которых была вся жизнь? Но Рита считает, что «Родина не с каналов начинается. Совсем не оттуда. А мы ее защищали. Сначала ее, а уж потом канал» .

Васков направился навстречу врагам. Услышав слабый звук выстрела, вернулся. Рита застрелилась, не желая мучиться и быть обузой.

Похоронив Женю и Риту, почти обессилевший, Васков брел вперед, к заброшенному скиту. Ворвавшись к диверсантам, убил одного из них, четверых же взял в плен. В бреду ведет раненый Васков диверсантов к своим и, только поняв, что дошел, теряет сознание.

Эпилог

Из письма туриста (оно написано много лет спустя после окончания войны), отдыхающего на тихих озерах, где «полное безмашинье и безлюдье» , мы узнаем, что приехавшие туда седой старик без руки и капитан-ракетчик Альберт Федотыч привезли мраморную плиту. Вместе с приезжими турист разыскивает могилу когда-то погибших здесь зенитчиц. Он замечает, какие здесь тихие зори…

Заключение

Много лет трагическая судьба героинь не оставляет равнодушными читателей любого возраста, заставляя осознавать цену мирной жизни, величие и красоту истинного патриотизма.

Пересказ «А зори здесь тихие» дает представление о сюжетной линии произведения, знакомит с его героями. Проникнуть же в суть, почувствовать прелесть лирического повествования и психологическую тонкость авторского рассказа возможно будет при чтении полного текста повести.

Тест по повести

После прочтения краткого содержания обязательно попробуйте ответить на вопросы этого теста.

голоса
Рейтинг статьи
Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector